— А того, Соткин, что то высокоинтеллектуальное меньшинство так и остается в ничтожном меньшинстве, но мерзко пахнет еще и сегодня. Неразумное большинство все видит, все помнит. У него память крепкая.

— Хорошо, хорошо.— Соткин снова рванулся.— В таких тонах я не люблю дискутировать. Это для массовых собраний, а не для серьезных теоретических собеседований. Ты, Щукин, как теперь говорят, бузотер.

— Товарищ Соткин, — заговорил и Павел Благовидов. — По этой терминологии и я бузотер. Нас таких много.

— Да, да, я понял, большинство! Об этом здесь уже сказано. Но не большинством делается история! — Соткин возвысил голос, слова его гулко отдавались в сводчатом потолке коридора. На шум сходились люди.— Не толпами, не массами! — ораторствовал Соткин, может быть представив себе, что он на каком-то собрании.— Толпу и массу надо за собой вести. Ведут же ее единицы высокого интеллекта, высокой образованности, предельной собранности и организованности.

— Вы, конечно, говорите о Владимире Ильиче? — спокойно спросил Благовидов.

Соткин как бы с разбегу ударился о нежданно возникшую перед ним стену.

— Что? — Шальным взглядом он секунду-две смотрел в глаза Благовидову, резко повернулся и почти побежал по коридору в сторону кабинета Зиновьева.

— Чего это он? — спрашивали собравшиеся в коридоре.

— Да так. Теоретический спор,— ответил Щукин и, взяв Благовидова под руку, предложил:—А не пойти ли нам пообедать? В городе продовольствия дней на пять — на шесть. А муки и вовсе на три дня. Так что возможность пообедать не следует откладывать ни на час. Через час продовольственная норма может быть снижена. Пошли!

— Не могу, товарищ Щукин, не могу,— отказался Благовидов.—Надо ехать в военный совет Седьмой армии. Экстренное заседание. Как-нибудь в другой раз.

— Ну, счастливо!