Осокин позабыл уже и о бывшем генерале, и о Хамелай-нене, и вообще о том, зачем занесло его в это дальнее лесное село на Гдовщине; сам того не замечая, он тихонечко насвистывал известный всем мотив, на который поется и всем же известная песня новобранцев про последний нонешний денечек.

— Товарищ!

Осокин вздрогнул: так неожидан был этот оклик. Хватаясь за карман, обернулся. Позади него стояли два красноармейца.

— Закурить не будет? — спрашивал один из них. Осокин достал кисет и сложенный во много раз газетный

лист.

Красноармейцы подсели, не торопясь принялись отдирать косые полоски от газеты, затем так же деловито скручивали длинные конусные трубки, переламывали их на середине, заполняли раструб махоркой, обминали ее там пальцами и, закрепив загнутыми внутрь краями раструба, с минуту как бы любовались своими изделиями. Один из них, в зеленых ярких обмотках на толстых, крепких икрах, принялся после этого лязгать плоской железиной о желтый камешек-кремень, стараясь высечь искру так, чтобы влетела она в свернутый фитилем сухой трут.

Осокин нажал на колесико зажигалки, красноармейцы прикурили от дымного пламени, резко пахнувшего бензином. — Благодарствуем, товарищ. Сам-то не здешний, поди?

— Из Питера.

— А мы новгородские. С-под Валдая. Слышал такой город? Колокольцы там льют знаменитые.

— Слыхивал, Еще девки там... эти... как их? Все трое засмеялись.

— Девки обыкновенные, — посмеявшись, сказал тот, у которого были зеленые обмотки. — Как везде. Это со стороны погудка пришла про особливость наших валдайских. Надула одна потаскуха проезжего барина. Он и распустил и про нее и про всех других такую прилипчивую славу.

— Домой охота, — сказал второй, у которого на локтях вылинявшей гимнастерки лежали большие черные заплаты.