Известную последовательность Осокин имел в своем багаже. Мог бы про «Слово о полку Игореве» поговорить с бывшим генералом Николаевым. Про древнюю Русь, про Синеуса и Трувора, про набеги половцев п татар, про Ивана Грозного и Бориса Годунова. А то, если желательно, про римских полководцев и императоров или про то, как в греческой Спарте детей воспитывали. Но, может быть, для генерала это такая мелочь, которая годилась только тогда, когда он в гимназии учился. А после академии... наверно же все генералы свою военную академию проходят... так, после академии они про «Слово о полку Игореве» да о спартанцах и в памяти уже не держат. Они на пятых да на седьмых этажах живут. Осокин же все свой первый этажишко обжить толком не может.

Он поймал себя на невзрослом, на ребячьем, детском строе мысли. Боевой чекист, страж революции — и школьная дребедень в голове. С чего бы? Может, с того, что как раз школа вспомнилась, вспомнились учитель Семен Григорьевич, Счастливая их улица, окраинная, куценькая — десятка два домишек по обе стороны, но продутая свежими ветрами с залива, освещенная солнцем, шумная по праздникам, когда выпьет водочки заводский люд, и вся живущая только трудом, только борьбой за существование по длинным, хмурым, бесконечным будням. Отец — клепальщик с верфи, полуоглохший от его громыхучей профессии, мать — уборщица в конторе, хромая сестренка Валька, которая из-за этой своей хромоты сидит дома, не гуляет с ребятами, стыдится их и ведет хозяйство. Уже больше года, как бросил родных Осокин, уйдя в напряженную работу чекиста, живет по казармам, общежитиям, самого себя забыл, не то что их. Предстал перед ним отец с его жесткими усами, рыжими над губой от курева; в разговорах он всегда приставляет к уху ладонь, всю в таких же, как усы, рыжих мозолях — от молотков, от заклепок, от железа. Увидел Осокин и мать с невеселым, в мелких глубоких морщинках, желтым лицом, и Вальку-себтреику, которая так неловко расшибла в девчонках колено о камень.

Для них, для таких вот, для рыжеусых папок да безрадостных мамок, для Валек, для крестьянок, потерявших мужиков па войне, для мужиков, медвежьими голосами орущих среди огородов на изнуренных коней, будто бы криком можно заменить охапку сена или торбу овса, — для них, для их лучшей доли ночей не спят ни Ян Карлович, ни председатель ЧК, ни Ленин в Москве, ни он, Осокин. Все из сил выбиваются за революцию, за лучшую жизнь для народа. И ничего в том детского нет, похлюпать маленько носом, повспоминать, пораздумывать о близких и о близком.